Поиск на сайте          

К 65-летию Великой Победы


Юрий Аркадьевич Фабрика,
заслуженный работник культуры РФ,
научный сотрудник Музея истории
Сибирского военного округа




Смертию смерть поправ…
Отрывки из будущей книги о фронтовой переписке Ефима Дмитриевича Гриценко,
Героя Советского Союза, жителя р. п. Маслянино (1941–1945 гг.).

Я вернусь к тебе, Россия,
Через бури,
Смертью смерть поправ.

Семён Крутов, 1942 г.

Из предисловия

       …Всё дальше уходят от нас в прошлое дела и события грозных военных лет.
       Нам, не знавшим той войны, очень важно понять, ЧТО чувствовали люди, которые её вынесли. Потому что вытерпели за нас всё: кровь, страдания, потери близких, несправедливость и немыслимый, невероятный труд на одну Победу, труд, отнимающий у человека все силы, каждодневно сокрушающий тело и терзающий душу. Чтобы лучше понять события Великой Отечественной войны, обратимся к исторической судьбе русского солдата…
       Фронтовая переписка – один из самых загадочных нервов, исходящих из самых глубин душ участников её и тревожащих души наших современников, неразрывно связывающих прошлое и настоящее, прадедов, дедов, отцов, детей и внуков в единое целое.
       Перед вами, дорогой читатель, 183 письма участника Великой Отечественной войны, нашего земляка-новосибирца, Героя Советского Союза Ефима Дмитриевича Гриценко (1908–1945 гг.). Думается, что такое количество сохранившихся фронтовых писем Героя — это единственный прецедент в истории героики Великой Отечественной войны…
       По любой русской семье можно изучать историю России. Каждая семья, пережившая войну, – мозаичный камень в общей картине событий.
       С волнением вспоминаю нашу первую встречу с дочерью Героя Раисой Ефимовной.
       …Раиса Ефимовна протянула папку, в которой лежали почтовые открытки, вдвое, вчетверо сложенные пожелтевшие письма, каждое в тетрадный листок или два, иногда на трофейной бумаге, большинство без конвертов. Бумага ветхая, семидесятилетней давности, текст, отшлифованный пальцами, почти стёрся и его порой уже не разобрать без увеличительного стекла. Сколько раз они были развёрнуты, прочитаны и перечитаны Юлией Макаровной, ею и Владимиром Ефимовичем! Сколько раз родные глаза скользили по строкам и слышали его, Ефима Дмитриевича, голос (помните слова из фронтовой песни: «Я хочу, чтобы слышала ты, как тоскует мой голос живой»?). А голос — голос молодой — вспоминает, рассказывает, шутит, размышляет, сообщает…
       Теперь, когда письма бережно расположены в хронологическом порядке, каждое из них читаем, вдумываемся в каждую строчку, предложение, каждое слово. Мы слышим одушевлённость солдатского слова, его энергию, глубину чувств человека, жившего в самый тяжёлый и вместе с тем героический период нашей истории, видим его место и замечательную роль в этой истории.
       Письма Е. Д. Гриценко – свидетельство того, что бессмертные подвиги совершают обыкновенные люди со всеми слабостями и недостатками, свойственными живым людям, даже если они впоследствии становятся Героями Советского Союза. Величие этих людей в том, что они войну приняли как великое несчастье, обрушившееся на мою страну, мой народ, напрягают и отдают все данные им природой физические и духовные силы для преодоления этих бед и несчастий, для достижения победы над врагом, поставившим под угрозу само существование моих жены и детей, моих родителей. Они не теряют своего величия даже от того, что их мысли часто заняты самыми будничными делами: о болезнях и ранениях, полученных в боях, радости по поводу полученных боевых наград и повышения по службе, переживаний в связи с задержавшимися почему-то письмах от жены и детей и многом другом (порой в крепких выражениях), так как без этих будничных забот и мыслей не бывает живых людей…
       Он категорически опровергает мысль о том, будто на войне люди не думали, не до того было. Наоборот, настаивает он, война обостряет мысль. Особенно у тех, кто не утратил способность работать собственной головой, сохранил душу. Таким был Ефим Дмитриевич, таким было его фронтовое братство, его боевые товарищи. Его письма – большое и умное произведение о войне, боевых товарищах, судьбах страны, бесконечной любви к семье, родным и близким, свидетельствующие о глубине душевных переживаний автора…
       Ефим Дмитриевич – тонкий психолог, его наблюдения под рубрикой «О людях» говорят об огромном интересе и к простому солдату, и к офицеру-сослуживцу, и к преподавателям курсов «Выстрел», и к поверженному противнику, и к простой крестьянке, у которой некоторое время приходится квартировать, ожидая нового назначения, а краткие характеристики, даваемые им, говорят о наблюдательном уме, знании жизни и очень сложного внутреннего мира человека…
       Хочется верить, что, читая письма фронтовика, каждый из ветеранов Великой Отечественной, ветеранов Афганистана, участников событий на Северном Кавказе или других «горячих точек», найдёт себя, свои мысли, чувства переживания, стремления, всё, что на самом деле являлось всеобщим, характерным для всех нас. Письма и сегодня отвечают на внутренние запросы наших современников.
       Менее всего Ефим Дмитриевич предполагал, что его фронтовые письма будут когда-либо опубликованы. Он их писал в расчёте на то, что после войны они, бережно хранимые в семье, лягут в основу художественного произведения, которое он так хотел написать… И, конечно же, написал бы.
       Глубокая благодарность жене Героя Юлии Макаровне (к сожалению, уже ушедшей от нас) и детям Героя – Раисе Ефимовне и Владимиру Ефимовичу – за бережно хранимую переписку с Ефимом Дмитриевичем, за предоставленную возможность автору этих строк опубликовать её, сделать достоянием широкой общественности, и которая, без сомнения, послужит благородному делу патриотического воспитания современной молодёжи.
       Некоторые письма даны в извлечениях. Пропуски текста обозначены многоточием. Отдельные письма подверглись незначительной литературной правке. В ходе литературной обработки фронтовых писем Героя Советского Союза Е. Д. Гриценко, готовившихся к публикации, мною допущены (с согласия родных и близких Героя) некоторые вынужденные купюры, за которые приношу свои извинения.

Ю. Фабрика

       117-й гвардейский стрелковый полк под командованием Е. Д. Гриценко за период боёв 17-25 апреля 1945 года на подступах к Берлину и в самом городе уничтожил 8 танков, 24 орудия, 49 пулемётов, 36 автомашин и сотни гитлеровцев. Командир умело руководил боевыми действиями полка в трудных условиях уличных боёв. Погиб 25 апреля 1945 года. Похоронен в братской могиле в Берлине. В р. п. Маслянино Новосибирской области установлен обелиск, именем Героя названа улица в посёлке.

(Из книги «Герои Советского Союза». – Т .--  М., 1987 . – С. 375)


Письма Героя Советского Союза Ефима Дмитриевича Гриценко
(1941–1945 гг.)

       1 сентября 1941 г.
       Здравствуйте, милые девочки и мальчик!
       До Черепаново и Новосибирска доехал хорошо. Сегодня получил назначение, еду в Славгород в артиллерийский полк.
       Юлёк, благодарю тебя за то, что ты, провожая меня, вела себя как нельзя лучше. Большое спасибо дочурке за её скромный букетик, я его долго целовал и сейчас ношу в кармане…
       1.9. 2 часа ночи.
       Думаю, часика через два выехать в свой Славгород. Напишу с места, как устроюсь. Вас, мои дорогие, прошу не беспокоиться.
       Пока. Целую вас крепко. Обнимаю.
       Ваш папа. Новосибирск, вокзал. Воскресенье. 1.9.41.г. 2.39.

       11 марта 1942 г. 
       Здравствуй, Юля!
       Получил от тебя письмо и письмо от отца, старик пишет, что живы, здоровы, и мне желает здоровья и благополучия. Спасибо ему.
       Недавно написал тебе письмо, после тяжёлых мытарств и переживаний ты его, наверное, получила. Сегодня особенного ничего сообщить не могу, могу лишь сказать, что упорство и бодрость духа – великое дело. Так и наши бойцы после тяжёлых боёв смеются, поют, как ни в чём не бывало.
       Ты пишешь, что Костя разумнее всех, оказалось, он учится в академии. Откровенно говоря, я ему нисколько, нисколечко не завидую. Что там академия, вот здесь академия, видел я тут учёных из академий. Полгода на фронте – это величайшая академия. И доучиваться Костя приедет ко мне. Да сейчас и программа академии построена так, что зачёты сдавать слушателям на фронте.
       А вот если, даст бог, окончим благополучно войну, потом мы будем учиться основательно. Сейчас же об этом не стану думать, и не нужна особенно эта учёба. Привет товарищам из райкома. Привет твоим подругам со школьного двора.
       Привет, Юлёк, и крепкие поцелуи тебе и ребятам. Е. Гриценко.

       13 марта 1942 г.
       Здравствуй, Юля!
       На днях получил три твоих открытки, был рад до безумия. Одновременно получил письма от Гр. Ак. и Феди Чанкина. Спасибо им. А тебе, дорогая, особенно большая благодарность за открытки. Я послал несколько ругательных писем (ничего от тебя не получал), ты извини меня за те упрёки. Ты пишешь, если бы я чаще писал, постараюсь, но это очень трудно, вернее, невозможно. Сейчас я верю, как трудно писать с фронта, очень трудно, и часто не до писанины.
       Федя Чанкин мне пишет о тех ужасах, которые он видел в освобождённых от немчуры населённых пунктах.
       Всё это для меня теперь не новизна, вижу ежедневно своими глазами. Сколько горя и страданий эти изверги принесли нашим русским людям! Они не щадят не только взрослых, но и маленьких детей. Вот почему так сильна ненависть к немецким оккупантам.
       Писать об этом не буду, да всего-то описать нельзя – невозможно, настолько чудовищны преступления этой банды гитлеровских собак.
       За эти дни много перемен произошло. О них потом…
       Горячий привет тебе и нашим с тобой детям, целую их бессчётно.
       До свидания, дорогие мои. Е. Гриценко.

       9 апреля 1942 г.
       Юля, родная, прости за то письмо, которое я послал Рае в пылу обиды. Сегодня получил ваше письмо (это ответ на мою дерзкую открытку), и мне крепко жаль тебя стало, так я обидел тебя. Ну, я думаю, что простим друг другу за эти мелочные обиды, стоит ли об этом?
       О боевых эпизодах потом, дорогие, потом. Сейчас о них писать нельзя, пишут наши газеты, и этого пока хватит. Потом мы узнаем о величайшем в мире боевом эпизоде, который совершает наш могучий советский народ, ведя эту тяжёлую борьбу с немецкими людоедами.
       Что сказать о фашистах? Во-первых, они вшивые, как цуцики, во-вторых, наглы, и, в-третьих, они большие трусы, да, да, трусы. Это сейчас уже установлено точно. Они только тогда храбры, когда у них много танков, самолётов и в людях перевес раза в 3–4, а если, упаси боже, нет такого перевеса, удирают, как зайцы. Правда, они ещё стреляют, но ведь мы тоже стрелять умеем, и не хуже их. В общем, ну их к чёрту.
       Живу по-старому, по-фронтовому. Крепко целую вас всех.
       Пишите. Е. Гриценко.

       25 апреля 1942 г.
       Здравствуй, Юля!
       (…) Вчера я был приятно поражён, подвернулся случай выйти из лесу и, оказывается, уже лето! Нигде ни снежинки, сухо, поют птицы. У нас в лесу много снегу, воды, а птицы, видимо, за тридевять земель улетели от грохота и шума.
       Вчера же случайно встретил товарища – Исаака Самойловича Гальперина (когда ты приезжала, я тебе о нём рассказывал). Встреча была так неожиданна и радостна, что мы даже оба растерялись в первое время, затем крепко обнялись, расцеловались и расплакались оба. Подумай, даже взрослые мужики при встрече заплакали, не удивляйся, так бывает. С Гальпериным мы расстались с первого дня вступления в бой, и с тех пор не виделись, есть, конечно, чему радоваться. Поговорили мы с ним обстоятельно, крепко пожали друг другу руки, пожелали счастья и разошлись.
       Вчера же за всё время пребывания на фронте слушал радио, оказывается, по радио передают музыку и проч., так же, как прежде, – хорошо, ей-богу, вспомнилось домашнее радио, приятно взгрустнулось.
       Вот так. В одном из писем ты просила написать, как мы воюем. Стоит ли? Вот, даст бог, встретимся после войны, тогда я тебе расскажу, а описать ведь – не опишешь, это невозможно. Война есть величайшее испытание нервов, выдержки, воли. Здесь нервы всегда натянуты, как струна. Я не верю болтунам, которые утверждают, что они в бою совершенно хладнокровны, и это неправда.
       (…) Да, ты обещала выслать фотокарточку Владика. Слушай, будь добра, пришли мне сынка, страшно хочется взглянуть на него. Да лучше было бы, если бы снялись всей семьёй. Как жива-здорова дочурка? Целуй её за меня сотню раз.
       Привет знакомым. Крепко целую. До свидания. Е. Гриценко.
       P. S. Хоть в постскриптуме поздравляю с 1-м Мая. Е. Г.

       30 апреля 1942 г.
       Здравствуй, Юля!
       Два дня не был дома, сегодня вернулся и получил сразу 3 письма…
       Ну, новостей сейчас особых пока нет. Свою задачу – приказ командования – выполняем и, кажется, неплохо. (Неразборч. – Ю. Ф.) Вот только одна беда, даже больше, погода хе…я.
       Непрерывные дожди, дожди такие и столько, что столетние старики не помнят такого лета. Я говорю «лета», его здесь ещё не было. Стоит холодная дождливая погода, я тутошний май и июнь сменял бы на сибирский октябрь. Утешает только одно, что этот дождь приносит неприятности не только нам, а и этим б…м фрицам. Он их точно, как сурков, выливает из их нор. Поэтому мы и материм, и благодарим здешнего бога.
       Если бы не война, тут недурная природа. Соловьи поют, как сумасшедшие, да другой раз противно их слушать. Гошка Лебедев говорит, какой маленький, а орёт, туды его мать, как (Неразборч. – Ю. Ф.) птица. Я тебе, кажется, писал, что с Гошкой мы сейчас в одном полку, часто сходимся, вспоминаем былое, шутим и как сумасшедшие смеёмся. Дня три тому назад просидели всю ночь. Многое вспомнили, и рассказали друг другу и товарищам по блиндажу, и смеялись до слёз – у человека есть потребность в смехе.
       Мы не беспечны, нет, мы не забываем, что до врага рукой подать, каких-нибудь несколько сот, а иногда и десятков метров. Мы сейчас другие, какими были вначале.
       Знаем, что предстоят ожесточённые бои и испытания, и готовимся к ним без лишней суеты...
       Сейчас уже свист снарядов и вой мины не пугает нашего парня-бойца, он спокойно докуривает самокрутку, протирает винтовку, сплёвывая в сторону. Где-где, а здесь видна забота родины о своих воинах: наши ребята ни в чём не нуждаются, правда, было очень тяжёлое время, пережили – живёт русский человек, а сейчас – дай бог всякому.
       Ну, пока, до свидания, а то не письмо получается, а какой-то не то отчёт, не то исповедь.
       Крепко целую и обнимаю тебя, Раюшу и Владика.
       С приветом, Е. Гриценко.

       1 мая 1942 г.
       Здравствуйте, Юлёк, Раюша, Владик!
       Поздравляю вас, мои родные, с нашим праздником 1 Мая и желаю, чтобы вы его отпраздновали счастливо и весело. Как вы будете праздновать, надеюсь, напишете.
       Сейчас 15 часов, уже больше половины суток прошло и прошло неплохо. Сегодня ночью мы организовали для фашистских вшивиков хороший концерт, вёл концерт «конферансье» – главный артиллерист, а участвовали все –  миномётчики, пулемётчики, стрелки… В общем, от этого концерта стонала земля, а фрицы себя чувствовали, думаю, неважно.

       2 мая 1942 г.
       Вчера дописать не удалось. Сегодня второй день первомайского праздника. По решению ЦК и СНК трудящиеся в эти дни работают, у нас тоже эти дни горячие, тоже работали на славу родине и на гибель этой сволочи. Я их не хочу называть даже зверями – это падаль, ну их…
       Мои дела идут хорошо, я уже писал, что скучать некогда, и дел очень много.
       (…) Не успел отправить это письмо, как сегодня от вас получил три – большое спасибо, в числе этих трёх и записку Раюши.
       Она пишет, что никак не поймёт, на каком я фронте, ведь дядя Киря пишет вам, я писал, что был на родине Тани. Теперь вы сами должны догадываться, а указывать фронт нельзя, тётя-цензор ругать будет. Вот когда кончим войну, я приеду и расскажу всё подробно, а рассказать есть что.
       У меня всё по-старому. Ещё перечитаю ваши письма и, если будет время, напишу.
       Горячий привет, крепко обнимаю и целую вас всех, мои родные. Е. Гриценко.

       14 мая 1942 г.
       Здравствуй, Юлёк!
       (…) У нас уже весна! Ах, как хорошо, особенно, когда не стреляют. Пару слов о нашем фронтовом быте. На днях приходили артисты, давали концерт, особенно понравился баян. За душу берёт, хорошо играет парень. Кстати, об игре. Накануне 1-го Мая у нас был ожесточённый бой в лесу ночью, земля дрожала от взрывов тяжёлых снарядов и мин, все огневые средства работали не пределе. Лесное эхо во стократ увеличивало какофонию боя.
       И вот, в бою бывают «паузы», одно время затихает всё, тишина стоит поразительная, только звон в ушах. Во время этой «паузы» один наш артиллерист растянул гармонь и заиграл «Эх, полным полна моя коробушка». Это было поразительно, его звуки были слышны в лесу на километры, все слушали, затаив дыхание, а затем, после этого «музыкального антракта» стали с особым усердием молотить фрицев.
       Ну, что ещё я могу тебе написать? Ничего больше. Потом всё расскажу, а рассказать есть кое-что.
       Ты часто (и хорошо делаешь) пишешь о Владике и ничего о дочурке, неужели ты думаешь, что я Раюшу меньше люблю, чем этого обормота? Поэтому, прошу тебя, пиши мне о детях подробно и часто, жалей их (хотя об этом и писать не стоит, т. к. ты мать).
       Вчера я читал Раюшкино письмо командирам-миномётчикам. Посмеялись все до слёз над тем, что когда были именины, девочка получила встрёпку, и осудили строгость матери.
       Видишь, как много написал. Это, наверное, то большое письмо, которое я тебе недавно обещал.
       Крепко целую тебя и ребят. Ваш Е. Гриценко.
       P. S. Посылаю фотокарточку.
   
       3 июня 1942 г.
       Здравствуй, Юля!
       Только сейчас получил твоё письмо от 18.5. Как я был рад! Не только «был рад», но и сейчас, видимо, моя рожа глупо сияет потому, что мои хлопцы издали узнают, в чём дело – «Ефим, он же Микола, получил письмо из дому». Как видишь, на радостях строчу ответ, аж перо свистит, рядом «трудится» мой друг, инструктор пропаганды – сибирячок-омич Митя Шумилин, он тоже строчит своей жинцы. Он вчера получил письмишко, а отвечает, стервец, сегодня. Там вот бухают наши пушки, угощают «хрицев». Как приятно слышать грохот своих орудий, это лучшая музыка из всех музык в мире. (Выделено Ю. Ф.)
       (…) Был небольшой перерыв, кончаю это письмо.
       Ты говоришь, Владик не хочет уходить с  улицы. От пацан, а? Ты ж обещала выслать его фотокарточку! А ведь даёшь обещание – выполнять надо. Лучше не обещать.
       Ну, пока до свидания. Крепко обнимаю тебя и целую вместе с ребятами. Целуй мою милую Раюшу. Е. Гриценко.
       Калининский фронт. (Зачёркнуто цензурой – Ю. Ф.)

       3 июня 1942 г.
       Здравствуй, Юля!
       На днях получил два твоих письма, ответить сразу не было времени. В этих письмах немало обид и жалоб. Я должен тебе сказать, дорогая, что ты, мягко выражаясь, не права. В одном из последних писем я изложил тебе свои думы о детях вообще и о наших родных детях.
       Неужели ты думаешь, что я не понимаю, что война в различной мере, в разных местах и на разные группы населения накладывает ряд трудностей, короче говоря, трудности есть везде. Я тебе писал, какие страдания перенёс народ (и несёт ещё и сейчас, где хозяйничают эти гады) от немецких оккупантов. В селе Староселье я видел девочку, ей около двух лет (видимо, такой сейчас наш Володя), она кричала страшным голосом, когда гул фашистского стервятника: «Мама, молёт» – «Мама, самолёт». Хотелось схватить эту девочку, целовать и плакать, чтобы в какой-то мере успокоить её. У этой девочки бомбой убило бабушку и старшую сестрёнку. Это один эпизод, который мне вспомнился, когда я читал твоё письмо, в котором ты жаловалась, что хотелось бы, чтобы наши ребята имели по 200–300 грамм сахара в месяц.
       Мне тоже очень хотелось бы этого, если бы можно, я с удовольствием отдал бы свой сахар и всё, что приходится иметь вкусное, для ребят (нам трудящиеся присылают в посылках конфеты, печенье, военторг иногда продаёт шоколад и т. д.). Но этого нельзя сделать. Но я говорю тебе, пусть лучше год-два-пять-десять ребята живут без сахару и других сладостей, лишь бы они не видели ужасов войны, по крайней мере, в детском возрасте. Если война – «неприятная» вещь для взрослого человека, то для ребёнка она ужасна. Вот почему правительство приняло меры по эвакуации многих сотен тысяч детей в тыл, они оставили свой кров, часто потеряли своих родителей. Им надо отдать всё. Твои дети и дети многих мам, скажем, в Маслянино, живут под родной крышей, имеют маму, и внешняя обстановка для них ничем не изменилась.
       Пусть живут и пусть знают, что старшее их поколение, партия и государство примут все меры, чтобы обеспечить их спокойное детство, хотя и без сахара! Поверь мне и пойми, прошу тебя, что эта трудность такая ерунда, о которой говорить не приходится. Невозможно тебе рассказать всё, но я думаю, что ты поймёшь и расскажешь своим подругам.
       Кончим войну, а кончим мы её победой, – будет всё. Все дети будут смеяться. Да, смеяться. Ты не видела детей, которые не смеются, а в глазах которых застыл ужас? Нет? Ну, то-то, а я видел.
       Ты не скажи, что «муженёк меня агитирует». Я это пишу, глубоко переживая, пишу не для красного словца, а для того, чтобы ты и такие, как ты, поняли, какие страшные испытания приходится переносить нашим людям. Кровь стынет от этих ужасов и ненависти к тем, кто навязал нам эти испытания. Искренне желаю как человек и как отец, пусть наши дети не имеют сахару, но пусть не знают в их детстве, что такое война, пусть ждут и дождутся нашей победы и справедливого мира. Это будет мир такой, который всё гуманное человечество назовёт справедливым. Но для этого придётся ещё много принести жертв на фронте и в тылу (Ю. Ф.).
       Ты ругала Черчилля, а англичане молодцы, а? Пусть фрицы теперь подумают. Тут их лупит Красная Армия, а дома их гретхен и младшее поколение фрицев и гансов лупцуют бэби и янки. Это хорошо, мы рады таким вестям – век бы их слушать.
       Крепко обнимаю, целую ребят. Привет товарищам.
       Твой Е. Гриценко.

       16 июля 1942 г.
       Здравствуй, Юлёк!
       Сегодня я должен получить от тебя письмо, но это будет вечером, а сейчас свободная минутка, решил написать.
       (…) Я уже писал, что за последние дни был в серьёзных перепалках, но всё обошлось, как говорят, слава богу. Правда, гитлеровские псы нас считали уже своими узниками, но одно дело считать, а другое действительность. Почитай сообщение Советского Информбюро, которое напечатано в центральных газетах за 14 июля. Там сказано, что гитлеровские брехуны хвастают, что взяли в плен видимо-невидимо – 30 тысяч наших бойцов и командиров. Вот один из этих так называемых «пленных» лежит сейчас «на пузе» и строчит тебе это письмо.  Живы-здоровы вернулись все мои ближайшие товарищи, за судьбу которых пришлось очень серьёзно беспокоиться. Я боялся за инструктора пропаганды Митю Шумилина. Он из Оконешникова Омской области. Паренёк слабый физически и мог умереть с голоду, а он оказался жив всем чертям назло, пришёл целёхонек и ещё имеет нахальство говорить, что боялся за Ефима, «как бы чего не вышло». Потеряли мы, правда, хороших ребят, очень хороших, особенно жаль мне моего любимца Петю Ошкина. Вечная ему память, это герой-парень. Он своими миномётами в этом бою уничтожил свыше 260 фрицев. Петя сидел на сосне и корректировал огонь. На него шесть раз пикировал фашистский стервятник, но он не покинул поста и остался жив, а затем, в другой схватке пулемётной очередью ему перерезало грудь. Хочу написать письмо его старикам-родителям в Казахстан. До слёз жаль своих родных русских людей, но что поделаешь, – война. Война – жестокая и неумолимая вещь, с которой можно покончить только войной (Ю. Ф.).
       Пусть лают гитлеровские брехуны, всё равно их потери значительно больше наших. Уж кто-кто, а мы знаем. Ну, вот такие дела.
       Как я живу? Также, по-старому. Проклятые ноги не дают покоя, они у меня всегда болели. Сейчас болят нестерпимо и постоянно, поэтому боль вошла в привычку и её легче переносить. Ведь всё время на ногах и нагружен, как верблюд, а отдых случайный и кратковременный. Кроме снаряжения, всегда ношу с собой автомат, к нему ещё сотни 3-4-5 патронов в вещмешке, в запасе 3–4 гранаты-«лимонки», противогаз и проч. В общем, обвешаешься – хоть не дотрагивайся, а то взорвёшься. Отдыхать – противогаз под голову и, ничего не снимая, бах, и как мёртвый. На правом боку – магазин и автомат, на левом –  гранаты, а спать кажется так мягко, как на перине.
       Ты мне писала, что на заготовке дров спала на голых досках – это не санаторная постель.
       Вещей у меня никаких нет. Помнишь, покупал чемодан, а ты мне дала простыню, полотенце. Где-то была диванная подушечка, одеяло. Все эти предметы роскоши давно растеряны. Кроме сапог, двух пар портянок, обмундирования, которое на мне, плащишки и пилотки ни хрена нет и не нужно. Правда, ночи сырые и особенно после дождей, хотелось бы иметь шинель, но таскаться с ней не хочется. Спим с ребятами по-простецки, по принципу «в тесноте, да не в обиде». Вот такие дела. Да, у меня получилось «бытовое» письмо. Ну что ж, пусть. Как-то аж не верится, что есть на свете города, где горит электросвет и есть много невоенных людей, которые занимаются своими делами. И вот первый вопрос, который мы задаём вновь приходящим: «А как там, в тылу?» Интересно.
       Ну, пока, Юлёк. Крепко, крепко обнимаю и целую тебя.
       Привет и крепкие поцелуи Раюше и Владику. Пока. Е. Гриценко.

       27 июля 1942 г.
       Дорогие, родные мои!
       Сегодня получил письмо с фотокарточкой, это для меня радость вдвойне, рад вообще, и, во-вторых, неожиданно получилось, не могу наглядеться, особенно на мужчину – Владика, ведь таким он для меня совершенно незнакомый человек. Пусть растёт он и вы большими и большими. Между прочим, письмишко опять помарано цензурой, ты мне не пиши, так ведь я грамотный и разбираюсь кое в чём.
       Мне с Кирюшей пришлось почти сутки ехать в кузове одной автомашины, затем были сутки свободного времени, много беседовали, ходили в лес за черникой и стали «черноротые». Собирали замечательные грибы – сыроежки, обабки и, наконец, даже белые, настоящие грибы. Под моим «мудрым» руководством сварили много замечательнейшего супа – грибного, заправленного свиным салом и хорошей колбасой. Сами наелись «во» (жест рукой по горлу) и накормили многих товарищей. Так между серьёзным делом неплохо отдохнули малость.
       Последние дни я серьёзно недомогаю, болит всё тело (дома был бы, ей-богу, имел бы 2 бюллетеня), появились чирьи, пухнет левая рука. Видимо, результат апрельско-мартовского лежания в снегах и воде. Но, думаю, пройдёт скоро, это не беда.
       Беда другая, меня хотят куда-то передвинуть из полка. Это для меня большое горе (личное, конечно). Около 6 мес. в полку на фронте – это большое дело, сколько связано с ним радостей и горестей фронтовой жизни. Ведь всё, что прожито до войны, это лишь эпизод, а эти месяцы на фронте – это целая жизнь, вечность. (Курсив Ю. Ф.)
       Тяжело будет расставаться, если придётся, для воина часть – это дом родной, его семья, его близкие – братья. Народ у нас хороший, сжился с ним крепко, знаю каждого повадки и характер, в трудные минуты поддержат хлопцы (Ю. Ф.). Не знаю, как будет, скоро решится – сообщу.
       Юлёк, смотри там сама. Устройся как лучше, тебе виднее, сама знаешь, я ничем помочь не могу, кроме того, что делаю.
       (…) Пока всё. До свидания, мои дорогие, крепко обнимаю и целую вас. Е. Гриценко.
       P. S. Эх, какие здесь красивые места! Русские леса, долины, нивы, луга. Сердце сжимается и обливается кровью от ненависти к этим эрзац-человекам. Я стал страшно восприимчив и тяжело переживаю все те невзгоды, которые выпали на долю Родины, сердце рвётся из груди, расшатались нервы (Ю. Ф.).
       Но в этом году «общие победы» фрицев я переношу легче, чем в прошлом году. Глубоко верю, что нам, ой, придётся догонять фрицев, будут, курвы, удирать как куропатки, ей-богу, доживём мы до этого светлого дня.
       Ещё раз обнимаю и ещё раз целую вас крепко-крепко. Е. Г.
   
       1 августа 1942 г.
       Здравствуй, Юля! Крепко обнимаю тебя и ребят.
       Уже несколько дней тому назад, как получил два твоих письма. Ответить всё не было времени. Если бы ты знала, как я жду твоих писем! А вот когда получаешь, читаешь и чувствуешь, что ты его писала наспех, как-то немножко обидно становится. Я тебя уже просил, выбери ты 20–30 минут и напиши.
       Собирался написать тебе большое письмо, но, видимо, ни черта не выйдет, не позволяет обстановочка, не располагает писать. Скоро исполняется год, как я из дому. Прошёл один год, а если продумаешь, кажется, прожита большая жизнь. Год, как не видел ребят, как они, изменились, наверное?
       Скоро годовщина нашего соединения, для нас это большой праздник. Прожить год в такое время и больше половины времени в боях – это кое-что значит. Недавно наш большой комиссар на ответственном собрании говорил, что люди наши за это время научились воевать и полюбили воевать. Он сказал: «Умереть на войне – не хитро, важно побеждать и жить, жить и побеждать!» Я этого нестарого седого человека очень люблю, к нему испытываю какое-то (Неразборч. – Ю. Ф.) чувство, как к старшему брату и отцу. Как-то весной ещё мне с ним пришлось попасть вместе под сильный огонь фрицевской тяжёлой артиллерии. Наблюдал я его и любовался им. Смеётся, шутит. Один командир тогда доложил ему, что дальше двигаться нельзя, попадём под «шквальный» – так и сказал «шквальный» – миномётный огонь. Мы несколько переждали и двинулись дальше, огонь стал менее интенсивным, но ещё достаточно плотный. Он, смеясь, говорит: «Вы (Неразборч. – Ю. Ф.) говорили, что двигаться нельзя, а мы идём, это хулиганство с вашей стороны». Мы от этого замечания хохотали, как мальчишки, а он себе посмеивается слегка, идёт, покуривая. Всегда спокоен, выдержан, вдумчив. Вот почему похвала от такого человека воспринимается, как награда.
       (…) Если бы у меня была возможность, я бы писал тебе каждый день с условием, что ты мои письма сохранила бы. Это был бы своеобразный дневник, который потом, после войны и нашей победы, очень бы пригодился (Ю. Ф.).
       Мне Иван советует: «Если можно, записывай, запоминай людей и пр.» А ведь на самом деле, за это время приходилось встречаться с людьми исключительной человеческой красоты и, наоборот, с хлюпиками и трусами и другими мокрицами, которые достойны, чтобы с ними поступали, как с мокрицами (Ю. Ф.). Ну, опять разошёлся!
     (…) Крепко обнимаю и целую. Е. Г.

       24 августа 1942 г.
       Сегодня получил твоё письмо от 29 июля (когда ты домовничала), мне оно понравилось тем, что ты его, видимо, писала не торопясь.
       Должен тебе сказать, дорогая, что ты в военных вопросах разбираешься немногим больше Марка Артамонова или ни хрена не разбираешься. Вы там, в тылу, видимо, войну понимаете так, что кто-то и когда-то должен посочувствовать нашему героическому советскому народу. Кого-то в веках заклеймят позором за зверства над беззащитными женщинами и детьми, а кого-то за нерешительность в открытии второго фронта. Это философия тыловых вольнодумцев. Война неумолима. Это война, а не поприще для философии. Если ты его не уничтожишь, он зверски замучает тебя, а за это их бешеный «фюрер», в душу его бога мать, даст железный крест, и в зависимости от того, насколько беспощаден будет этот кровавый хищник, от этого «фюрер» будет щедр и милостив.
       Надо, чтобы вы, наши тыловые друзья, это крепко помнили, были готовы идти на преодоление любых трудностей ради общей благороднейшей цели – нашей победы. (Ю.Ф.)
       Конечно, там всё воспринимается не так живо, как здесь. У тебя на глазах не погиб ни один близкий товарищ, это происходит где-то. Поэтому у вас ярость не конкретна, я бы сказал. Известие о гибели советского человека у вас вызывает печаль, жалость, а у нас – ненависть и жажду мщения. (Ю. Ф.)
       Неправильна в твоём письме мысль о том, что реки красны от русской крови. Неправильна в том смысле, что они, наши враги, несут колоссальнейшие потери, гибнут они, б…, как следует. В том бою, о котором я тебе писал, на нашем одном участке, очень небольшом, ну, таком, как между сушзаводом и Маслянино (примерно 1 или 0,5 км), они положили больше тысячи своих паршивых фрицев. Всё поле было буквально завалено трупами любителей поживиться за счёт нашего народа.
       Надо сказать, что этот участок мы обороняли значительно меньшим количеством людей, чем погибло их. Поэтому потери в этом бою у нас были во много раз меньше их потерь.
       Несмотря на всё, наши бойцы, все мы глубоко верим в нашу победу, каждый уничтоженный фриц – это небольшой шаг к нашей победе. Брешут, истребим! (Ю. Ф.) Тяжелы дела на Юге, но хочется верить, что и там их ждёт та участь, которая постигла под Москвой.
       Пусть как ни беснуются, всё равно будем мы догонять их вшивое воинство, а удирать они, сволочи, уже тоже научились, не только лезть вперёд.
       Вот опять я вместо тёплого супружеского письма читаю тебе лекцию о текущем моменте. Советую, читай газеты, выписывайте одну на 5–7 человек и не обижайся, что мало газет, их очень много требует фронт. С какой жаждой и вниманием читают и слушают газеты фронтовики, это не то что у вас. По адресу Черчилля сыплются такие комплименты, не в пример твоим. Тут не говорят об ответственности перед историей, а аргументируют свои доводы такими словами из русского языка, которые (…), в общем, тебе понятно. Вот вчера читают заметку, сообщение о том, что лондонские рабочие посылали делегацию к Черчиллю с требованием открытия второго фронта. Один боец говорит: (Далее текст зачёркнут военной цензурой – Ю. Ф.).
       Ну, на сегодня хватит, на днях выберу время, ещё напишу.
       (…) Привет и много поцелуев нашим «поросяткам» Раюше и Владику, целуй их и жалей за меня. Крепко обнимаю и целую. Твой Ефим. Е. Гриценко.

       28 августа 1942 г.
       Юля, родная моя, здравствуй!
       Получил твоё письмо от 16.8. Спасибо за его теплоту и хороший совет беречь себя от кашля и насморка. Я прямо не понимаю, смеёшься ты или ты так наивна?
       Мих. Шолохов в повести «Наука ненависти» приводит буквально такой пример. Жена, провожая мужа на фронт, говорит ему: «Смотри, Алёша, берегись от насморка». Ты прямо-таки перекликаешься с этой любящей, заботливой женой. В общем, спасибо, сердечное спасибо за совет, кашлять и сморкаться не буду, во всяком случае, постараюсь не простужаться. Ах вы, женщины, женщины! И глупые вы, и жаль вас.
       (…) Это письмо начал писать утром в политотделе, кончаю поздно ночью в полку. Ты, видимо, получила моё письмо, в котором я сообщал, что ушёл из полка. Сейчас опять снова (Неразборч. – Ю. Ф.) своих ребят, но уже в другой роли. Допущен к исполнению обязанностей Бродского (как у нас в Спасске), будет утверждать Военсовет фронта (Военком полка – Ю. Ф.). Я мог бы многое рассказать о своих думах, но это потом. Одно только скажу – большая ответственность за часть, за выполнение боевых задач, за судьбу сотен людей, тысяч даже (Ю. Ф.). В мирных условиях я бы стал работать за Когана. Там, если бы и ошибся, товарищи поправили бы и всё, а здесь ошибка может привести к большим последствиям. Но на то мы, большевики, раз поручили, берись обеими руками и тяни лямку, как бы она тяжела ни была (Ю. Ф.).
       (…) 29 августа 1942 г.
       Ровно год и несколько часов тому назад я прощался с тобой и Раюшей на горке у НКВД. Столько прожито за это время, как я соскучился о вас, какое огромное желание прижать вас к груди, поцеловать и рассмотреть, какие вы стали. Я такой, как был, внешне, конечно, но в душе произошли колоссальные изменения. Прямо скажу, что на войне любовь к Родине – это чувство является главнейшим.
       Если бы вы знали, с какой отвагой идут бойцы на исключительно рисковые операции и как дорого продают свою жизнь. Вот и сейчас в полку масса самых искренних требований послать их в самое пекло боя. Дорогие, надо любить каждого патриота, который на первый случай кажется рядовым, не заметить человека (Ю. Ф.).
       Вчера ночью поднялся в 4, уснуть не могу (а ведь как я любил поспать!). Хочется поделиться мыслями, но что скажешь в письме?
       (…) До свидания, крепко целую тебя. Обнимаю моих Володю и Раюшу и целую, целую. Е. Гриценко.

       16 сентября 1942 г.
       Здравствуй, Юлёк!
       Получил твоё письмо от 3 сентября, в нём задумался над двумя строчками. Ты пишешь, что к тебе зашла дочурка с сыночком и не дали спокойно дописать письма. Видишь, как получается. Выходит, они тебе помешали. А я подумал, что было бы со мной, если бы они зашли ко мне и тоже «помешали» писать это письмо или делать что-либо другое. Не знаю, но мне кажется, что сердце разорвалось бы от радости. Детей вижу редко, и как увижу, хочется целовать их и плакать. Даже к любому красноармейцу относишься с чувством отцовской любви, не говоря уже о детях, тем более о родных, своих любимых, хотя, скажем, ещё и сопливых детках (Ю. Ф.). Часто, да почти не проходит дня, я смотрю на фотокарточку и, особенно, на задиру Владика. Вы с Раюшей мало изменились, но он, стервец, неузнаваем. Я всё нахожу в нём что-то знакомое и в то же время новое. Совсем недавно обратил внимание на его костюм, узнал, из чего он сделан. А ведь он, мерзавчик, стоит и думает, что я не узнаю. Ротик у него открыт не по-моему, а похоже на тебя, на той вашей старой семейной фотографии, над которой я смеялся.
       На сегодня пока хватит, допишу завтра.

       18 сентября 1942 г.
       Вчера дописать не удалось. Окончательно испортилась погода. Хмуро, слякоть. В такую погоду, как говорят, «только пиво пить». Последнее время была замечательная погода.
       О людях. Есть «так себе люди» и есть мужественные, отважные, красивые люди. Как понимать человеческую красоту? Это честность, глубокая преданность нашему делу и вера в нашу победу, и светлый гибкий ум.
       У такого человека глубокая, глубокая и широкая, как море, человеческая душа. Он может страстно любить и жгуче ненавидеть, он поймёт человеческие недостатки и пороки, он может посочувствовать и приободрить. А дурак? Дураку что, на то он и дурак
(Ю. Ф.).
       (…) Три часа тому назад крепко пожали мы руки артистам Московского гос. камерного театра, после их замечательного концерта они уехали. Уехали в Барнаул (там находится сейчас этот театр). (…) Хороший концерт, народ наш остался доволен, они дали сцену из «Адмирала Нахимова», некоторые отрывки из Островского. Замечательные вещи, вроде «Крутится, вертится» (музыка та же), но слова и исполнение сильно берут за душу, особенно там, где речь идёт о сожжённой фашистами деревне. Исполняла замечательная артистка. Женщины у нас вообще редкость, как белая ворона, а тут артистка, да ещё и замечательная. Короче говоря, мы этим людям искренне благодарны за их работу здесь.
       (…) Целую вас, мои родные, и обнимаю. Е. Г.

       3 октября 1942 г.
       Здравствуй, Юля!
       Вчера получил твоё письмо от 11.9.42. (…) В том письме, о котором ты пишешь, ты чего-то не поняла. Я там ни словом не обмолвился о неверности женщин. Если ты имеешь ввиду выдержку из Шолохова, то там говорится о женской наивности, незнании суровой действительности войны. Да и вообще-то говоря, я не мог подумать о неверности, т. к. это чувство присуще бездельникам в мирное время и каким-нибудь интеллигентам в войну, околачивающимся за тридевять земель от фронта, а от скуки пишут подобные письма жёнам. Я мог бы много, много  рассказать тебе, и ты бы поняла, что мысль о женщине как о женщине, конечно, не чужда фронтовику, но только в период затишья (пишу какую-то глупость).
       На сегодня хватит, напишу как-нибудь подробнее, т. к. мысли и думы вихрем носятся в голове, но им надо дать порядок, чтобы изложить на бумаге.
       Да, воевали мы хорошо, сейчас это определённый факт.
       Е. Гриценко.

       7 октября 1942 г.
       Здравствуй, Юля!
       За последнее время наша полевая почта была, её душу мать, стала работать исключительно паршиво. Там сволочи-чиновники возомнили себя крупным начальством, а письма не везут.
       Зло берёт на этих почтарей, ждёшь письма как «светлого праздничка»! Ещё нашего тут одного куда-то выдвигают, да, действительно, стоило бы его «выдвинуть».
       Так вот, писем не получаю, это плоховато, писать особо не о чём.
       Посылаю тебе вырезку из красноармейской газеты со статьёй И. Эренбурга, нашего Ильи, замечательного журналиста-воина.
       Приезжал он к нам и написал, как видишь, о нашей работе на фронте, причём написал маловато. Можно было написать в сотни раз больше.
       Написал я статью в «Правду» – не знаю, дадут её или нет.
       В последней драке у гитлеровского офицера захватили патефон и при нём несколько наших пластинок, в том числе «Последний табор», и вот этот «бедный» Козин «надрывается» всё время, каждый соскучился о музыке...
       Г. Лебедев губную гармонику взял, изучает разные там гаммы: говорит, это мой «баян».
       Хочется получить поскорее письмо. Я примерно помню содержание своих писем, а ты как-то отвечаешь на них, и прямо не можно понять, какое письмо ты получила.
       (…) Крепко целую мою милую Раюшу, обнимаю дочурку и желаю её хорошо учиться. Прошу тебя, мать, поцелуй её за меня.
       Володя, тот меня не знает, ему что отец, он безотцовщиной растёт, стервец.
       Крепко целую вас, мои родные. Е. Гриценко.
       P. S. Можешь поздравить меня, Военсовет присвоил воинское звание батальонный комиссар.

       14 октября 1942 г.
       Здравствуй, Юлия!
       Я так на тебя рассердился, что решил было бросить писать совсем, но подводит дурацкий характер, не могу, получил письмо и хочется черкнуть… Писать и получать есть физическая, если хочешь, потребность фронтовика поделиться своими мыслями, а как будешь писать человеку, который пренебрегает твоим вниманием?..
       (…) Я обещал писать тебе письма-дневники, есть множество интересных наблюдений. Но после такого молчания душа не желает искренне раскрываться.
       Меня больше всего занимают люди – рядовые красноармейцы, эти богатыри чести и славы нашего оружия. С другим разговариваешь и испытываешь такое чувство любви, которого не было к родному брату. Такие люди способны перенести любые беды во имя защиты своей родины и народа (Ю. Ф.).
       Привет и много, много поцелуев Раюше и Владику, желаю им здоровья и счастья.  До свидания.  Е. Гриценко.

       5 ноября 1942 г.
       Здравствуй, Юлёк!
       (…) Вот подряд получил несколько твоих писем и ругать тебя охота отпала.
       Ты беспокоишься о тёплых вещах – напрасен труд. Мне лично ничего не надо, Кире тоже. Спасибо стране, народу нашему – одевают. Тёплые шапки, рукавицы, стёганые брюки, фуфайки мы получаем. Хорошие шерстяные носки я «организовал» у немцев, и это не мародёрство, ведь носки-то (да и многое другое) наши, русские, эти б… награбили у наших русских людей. Я уверен, если бы спросил законную хозяйку, русскую женщину, кому бы она решила отдать их – мне или вонючему фрицу, ясно, что мне, поэтому не считаю это за мародёрство, а просто  справедливое решение этого, правда, мелкого вопроса. Я это сообщил так себе, раз речь зашла о тёплых вещах.
       (…) Готовимся к празднику. Чем мы можем встретить праздник? Ясно, истребить побольше фрицев. Это наш подарок стране. Вот сегодня годовщина исполнилась, как ты уехала (у меня поганое настроение тогда было), прошёл год. Соскучился о жене, детях, а вот о женщине – нет, не до неё, не поманывает. У нас ведь так. А как у вас, поди, бабёнки бесятся без мужчин? Вот сюда бы их, в огонь, они бы быстро успокоились, а то, небось как (Неразборч. – Ю. Ф.), хотя ведь тоже трудновато вам приходится. Хочется хоть одним глазком посмотреть, как живёт тыл. Много, очень много ведь перемен и там.
       Не теряю надежду попасть учиться, хотя это и трудновато. Поеду на курсы командиров полков, а что, мы лыком шиты, что ли? Только тогда уж и после войны не думай о заведывании отделом пропаганды в Маслянино. Это шутка. Таковы мысли, но действительность другая, а учиться, жив буду, пошлют.
       Пока, очень тороплюсь, видишь, как нацарапал, писал это письмо 5–7 минут.
       Целую тебя и детей крепко…

       9 ноября 1942 г.
       Здравствуй, дочка моя милая, Раюша дорогая!
       Получил твоё письмецо, дочурка, и рад был немилосердно. Спасибо, тебе, родная. Ты уже хорошо умеешь писать письма, ты столько много мне сообщила  новостей – этих дорогих мне подробностей, что даже не всегда мама мне столько сообщит. По твоему письму я сужу, что моя дочурка за год с лишком разлуки  повзрослела, стала умнее и послушнее, а это меня радует неизмеримо. Желаю тебе расти, быть здоровой, хорошо учиться и быть послушной.
       Ты, Раюша, пишешь, что когда вы получили два письма, и ты стала целовать маму, Владик стукнул тебя палкой по голове. А знаешь, за что он стукнул?
       Это он, стервец, ревнует, он думает, что он маленький, поэтому маму может любить только он, и чтобы мама любила только его, а тебя нет. Видишь, куда загибает, сукин сын?
       Ну, будьте здоровы, живите мирно.
       Крепко целую тебя, Раёк, маму и этого разбойника Владюшу.
       Твой папа. Е. Г.  

       14 ноября 1942 г.
       Здравствуй, Юля!
       Посылаю тебе вырезку из «Красной Звезды» – статью И. Эренбурга «Свет в блиндаже». Эта статья мне очень понравилась, как вообще мне нравится Эренбург. Так писать, как пишет Эренбург, может человек, который видел народное горе, глубоко понял и прочувствовал его. Он пишет слезами и кровью, которые невинно пролиты нашими людьми. Эренбург глубоко знает психологию людей фронта, их думы, чаяния и надежды, их непоколебимую веру в правоту нашего дела и нашу победу, и не только знает, но умеет ясно выразить.
       В этой статье я нашёл объяснение подробное того положения, о котором писал тебе в одном письме. Я тебе писал, что в этом году легче переношу наши потери, чем в начале войны. Я сам себя спрашивал, почему это. Это, оказывается, потому, что мы выросли в этих жестоких битвах и невзгодах, мы перенесли первые страшные вести с фронта. Мы узнали войну. Узнали не только горечь поражений, но и радость побед. Правда, пока что горечи в этой войне мы испытали больше. Но победа будет наша, самое большое счастье, которое знал когда-либо народ, тоже будет нашим. Мы вырвем это счастье для наших детей, какой бы цены – жертв, крови оно бы ни стоило  (Ю. Ф.).
       Ты вдумайся в последний абзац статьи Ильи Эренбурга. Как сказано! Как сильно сказано – «Теперь – Жить!» А как люди  будут ценить блага жизни, ты себе представить не можешь. Вернее, не ты, а все те, кто не испытал пекла войны (Ю. Ф.).
       Обнимаю. Целуй детей. Пиши, а то разнесу в пух. Верный твой «Иван» – Е. Гриценко.

Продолжение следует…


eXTReMe Tracker
 Новости  Мероприятия месяца  Фестивали, конкурсы  Семинары, курсы  Контакты  
 
© 2007-2019 г, ГАУК НСО НГОДНТ