Поиск на сайте          

Елена Анатольевна ХаликоваСемья и современность


Елена Анатольевна Халикова,
директор культурно-досугового центра
с. Лебедево Тогучинского района





Сноха
повесть*


     Некоторое время они молча боролись, но силы были слишком не равны, и Викино сопротивление быстро слабело. Виктора только раззадоривала эта возня. Его рука беззастенчиво блуждала по женскому телу, но одежда мешала ему – и он с силой дёрнул её на себя. Услышав треск рвущейся ткани и отлетающих пуговиц, Вика в ужасе закрыла глаза. Продолжая отчаянно сопротивляться, она мысленно молила о чуде: только оно могло помешать теперь тому, чтобы случилось немыслимое, невозможное. И чудо произошло. В тот самый момент, когда её силы окончательно иссякли, хлопнула входная дверь, и голос вернувшегося из школы сына позвал:
     – Мама, где ты?
     Виктор инстинктивно отпрянул от неё – этого мгновения ей хватило, чтобы запахнуть на себе халат и вскочить с кровати. Санёк уже заглянул в комнату – и Вика со стыдом отметила, как расширились от удивления его глаза, когда он увидел рядом с растрёпанной, раскрасневшейся матерью обозлённого, тяжело дышащего соседа. Взбешённый Виктор круто развернулся и, грубо оттолкнув замершего на месте ребёнка, вышел из дома, изо всех сил саданув дверью. Саша бросился к матери: он только сейчас заметил, что её халат в нескольких местах порван.
     – Мама, дядя плохой, он тебя обидел?
     – Нет, нет, солнышко, погоди, я сейчас! Забудь про это!
     На ходу схватив свежую одежду, Вика бросилась в баню. Её била дрожь, она плакала от стыда и унижения – разве она давала повод, чтобы кто-то мог поступить с ней так! Только вылив на себя несколько вёдер ледяной воды, Виктория немного успокоилась. Беспристрастно оценив ситуацию, она нашла, что отчасти виновата в случившемся сама: возможно, сосед всё-таки заметил те взгляды, которые она украдкой бросала на него. В них было всего-навсего простое любопытство, интерес к его яркой внешности, но он-то расценил это по-другому! Дав себе слово в будущем вести себя более осмотрительно, Вика вышла к сыну посвежевшая, тщательно умытая и причёсанная – ребёнок уже успокоился и забыл о том, что произошло. Впоследствии он никогда не вспоминал об этом.
     На следующий день, улучив момент, когда молодой сосед под вечер отправился к колонке за водой, Виктория подошла к нему и, чеканя каждое слово, сказала:
     – Оставь меня в покое, слышишь? Ещё раз полезешь, убью.
     Виктор ухмыльнулся: угрозы хрупкой, изящной женщины показались ему забавными, но он понял, что она не шутит. Он панибратски похлопал её по плечу:
     – Дура ты, дура! Ради кого себя блюдёшь-то? Старички твои уже одной ногой в могиле стоят, пацанёнок мал ещё – не помеха.
     – Он знает своего отца – мы с самого детства ему об Артёме рассказываем. Такой человек, как он, должен быть для сына примером.
     Виктор презрительно хмыкнул:
     – Да какой это – такой? Чем он лучше меня-то! Сделал тебе ребёнка – и дал дуба!
     Даже трудно было представить, что женская, тонкая, казалось бы, лёгкая рука может залепить такую увесистую пощёчину. Но ещё сильнее руки ударили по самолюбию слова:
     – Не смей касаться этого! То, что было с ним, свято! Ну а с тобой-то что могло бы быть? Так, грязь одна!
     Виктор вскинулся было, вспылил – ещё чего, не хватало только, чтобы баба его била! – но, заглянув в глаза молодой женщины, отступился. В них было столько решимости и твёрдости, что он рассудил вообще больше не связываться с соседкой. Ну её к шуту, дуру малохольную. Что, без неё, что ли, на его век баб не хватит?! Вон их сколько, сами на шею вешаются, помоложе к тому же, посвежее есть.
     Месяц спустя соседи аж целых три дня подряд праздновали свадьбу. Виктор взял в жёны молоденькую почтальонку.
     – Женился на первой встречной, словно с цепи сорвался, – жаловалась его мать Марье Ивановне. – Уж мы отговаривали, отговаривали его, всё без толку. И какая муха его укусила?
     Вика с удовлетворением наблюдала в окно за шумной, веселящейся толпой. Вскоре молодые вообще уехали из деревни – и ничего больше не напоминало Виктории о неприятном эпизоде, который она как можно скорее постаралась стереть из своей памяти. С той поры прошло десять лет, но ничего подобного в её жизни больше не случалось.
     Это десятилетие не было счастливым: оно принесло тяжёлые, невосполнимые утраты. Сначала ушёл из жизни Александр Петрович: скончался мгновенно, от инфаркта. Возился во дворе с поленницей – и вдруг упал, захрипев. Вика даже успела подхватить его, благо случайно оказалась рядом, развешивала выстиранное бельё. Но ни таблетка нитроглицерина, ни искусственный массаж сердца не помогли… Эту смерть тяжелее всего переживал Саша. Просиживал подолгу один в дедушкиной комнате, на десятый раз пересматривал в коробочке его боевые награды, листал старые, ветхие альбомы с фотографиями. За эти годы он превратился в высокого, русоволосого, голубоглазого юношу – вырос почти точной копией своего отца, о чём при его рождении так страстно мечтала юная мать, оплакивая потерю безвременно погибшего любимого.
     Александру Петровичу удалось-таки вырастить внука мужчиной. Он сам приложил для этого немало стараний, потратил много сил. Несмотря на возраст, за грибами в тайгу с ним ходил; летнюю кухню расширяли, баню строили, пригон для скота мастерили – всё вместе. Научился парень и топор, и молоток в руках держать, косить, стога метать, коня запрягать – всегда у них на подворье стоял конь. В общем, вырос отличным помощником для матери. Но более всего радовало Викторию, что учился сын отлично, легко, с интересом, любил читать, не пристрастился ни к алкоголю, ни к курению. Она уже потихоньку начала откладывать деньги на его учёбу в городе: образование стало теперь платным, а вуз, в который собирался поступать Санёк, был одним из самых престижных и дорогостоящих в областном центре. Марья Ивановна пережила мужа всего на год. Не зря прожили они, как голубки, всю свою жизнь вместе – не выдержало женское сердце вечной разлуки, умолкло вслед за мужниным. Правда, успели всё же супруги отпраздновать золотую свадьбу – сноха их любимая, Викуся ненаглядная, расстаралась, ни сил, ни средств не пожалела, чтобы праздник удался на славу, сама от души радовалась и веселилась, видя счастливые стариковские глаза.
     В жарко натопленном доме было немало гостей. Разгорячённая Вика вышла в переднюю, к зеркалу, поправить растрепавшуюся причёску, провела гребнем по выбившейся из неё пряди – и вдруг замерла, поражённая: на гребешке был седой волос! Сзади неслышно подкралась Люська Грачёва, приятельница Виктории ещё со школьных лет, гавкнула, хотела напугать, но, проследив взгляд подруги, обняла сзади, навалилась на плечо.
     – Ну, не дура ли ты, Викуська? За что жизнь-то свою сгубила? Вот уже и седеешь. Ещё несколько годочков – и в старуху превратишься! Старички-то твои не сегодня-завтра помрут, сыночек женится – кому ты будешь нужна? Ну какое такое счастье ты с того имела, что жизнь свою им отдала?!
     Сама Люська меняла мужиков как перчатки. Не то что свекровь – ни Бога, ни чёрта не признавала.
     Вика слушала её без злобы, молча продолжала расчёсывать свои всё ещё густые, красивые волосы. Потом всё-таки ответила подруге на её вопрос:
     – Не знаю, поймёшь ли. Но, по-моему, самая большая радость – дать счастье другому, подарить надежду, которой нет. Я считаю, мне это удалось. Потому и чувствую себя по-настоящему счастливой.
     Люська недоумённо пожала плечами – вряд ли что-то поняла! – и удалилась к гостям, а Виктория всё ещё в раздумье продолжала стоять перед зеркалом. Что-то в словах подруги всё-таки задело её, встревожило. Что же? Ах да… Саша, Санёк… То, что скоро он женится – и она останется одна. А вдруг – правда? Уедет в город, найдёт себе там городскую девушку, она его, быть может, и сюда, домой-то, пускать не будет…
     Но девушка объявилась в деревне. Правда, не местная, приезжая. Родители её ещё оставались в одной из бывших советских республик, готовясь к переезду в Россию, дочку же отправили вперёд, к бабушке: пусть под её опекой и присмотром окончит в школе последний, выпускной класс, адаптируется к новым условиям. Такой девушки в селе еще не бывало. Звезда! Пела, танцевала, играла на рояле и скрипке, а внешность! Виктория и сама в юности слыла красавицей, но чтобы такая красота – это разве что на картинке увидеть можно! И имя у девушки было красивейшее – Анжелика. Педагогический коллектив поначалу отнёсся к новой ученице настороженно – наверняка ветреница, эгоистка, будущей моделью себя мнит или кинозвездой… Но сомнения тут же сами собой развеялись: Лика училась прекрасно, была проста и доброжелательна в общении, неизменно приносила школе награды на районных олимпиадах и конкурсах.
     Когда Виктория впервые увидела их вдвоём с Сашей? Возвращалась как-то по осенней роще домой, с наслаждением вдыхая прохладный октябрьский воздух, и вдруг заметила поодаль, между берёзок, пару молодых людей, замеревших в нежном, трепетном объятии. Видеть подобное было непривычно – в деревне молодёжь, как правило, по-другому выражала свои чувства, и Вике стало любопытно: кто бы это мог быть? Но, приглядевшись, тут же узнала своего сына. Элегантный, одетый в парадный, выходной костюм, новую, только что купленную куртку, тщательно причёсанный. Девушку, которая находилась рядом с ним, вряд ли возможно было с кем-то спутать – Анжелика!
     Для Виктории начались тревожные дни и ещё более неспокойные ночи. Наскоро сделав уроки и управившись со скотом, Саша уходил к своей подруге на другой конец села, где жила её бабушка, каждый раз всё позже и позже возвращаясь домой. Вика подолгу засиживалась за проверкой тетрадей, пробовала смотреть телевизор, но ничего не прогоняло тоску и безысходное чувство одиночества. Саша возвращался не раньше полуночи – хорошо ещё, что обстановка в деревне была относительно спокойной и можно было без опаски ходить по ночам. Мать стеснялась напрямую завести разговор с сыном, а он тоже избегал каких-либо объяснений, ревниво охраняя свой внутренний мир.
     Однажды, ранней весной, Виктория легла особенно поздно – готовилась к предстоящему открытому уроку, – но проснулась утром всё равно в шесть, по своему обычному распорядку. Хоть и не без труда, встала, собираясь подоить корову. Заглянув мимоходом в Сашину комнату, она обомлела: кровать была не расправлена, пуста – он не ночевал дома! Оставив корову недоенной, Вика кинулась на край деревни. Картины, одна страшнее другой, рисовались в её воображении:  ночью, в темноте сбила какая-нибудь шальная заезжая иномарка, попал в пьяную драку (придурков и алкоголиков в деревне хватало). Растрёпанная, запыхавшаяся, вбежала она во двор, где жила Анжелика, – и увидела на освещённом тусклой лампочкой крыльце нежно прощающуюся парочку. Из горла матери вырвался крик вместе с глухим, сдавленным рыданием:
     – Господи, Саша! Как ты мог?!
     Сын обернулся, удивлённо и словно непонимающе взглянул на неё:
     – Ну что ты, мама? Всё нормально, я сейчас!
     В тот день они наконец-то откровенно поговорили. Виктория вышла из себя, впервые в жизни накричала на сына, легкомысленного, поверхностно относящегося к жизни мальчишку. Разве он не понимает, что позорит прежде всего девушку, это же деревня! А как он в последнее время запустил учёбу – это немыслимо, на носу выпускные экзамены. И вообще, всем этим заниматься ещё не время: нужно определяться в жизни, получать образование, думать, как зарабатывать деньги, – а это… Это никуда не уйдёт, такого встретится ещё много – пруд пруди!
     Саша слушал её полуистерические выкрики сначала виновато, потом настороженно, но в конце концов подошёл, крепко обнял за плечи – так когда-то успокаивал её Артём, и она сразу же оттаивала, забывала все обиды, чувствуя силу и опору в сильных и одновременно ласковых мужских руках.
     – Мам, ну мам, не надо, просто не могу поверить, что такое говоришь мне ты! А сама?..
     Это был удар ниже пояса.
     – Да, сама! Но я не пример!
     – Почему же? Я-то очень благодарен тебе за твоё «легкомыслие» – будь ты рассудительней, меня бы просто не было на свете!
     И добавил уже более мягко, видя, как она вся внутренне сжалась от чувства неудобства перед ним:
     – Ну прости, мамуль, я не хотел обидеть тебя…и заставить так нервничать. Всё получилось случайно – мы просто не заметили, как уснули. Да и ничего такого у нас пока ещё не было!
     – Пока ещё?!!
     Сын нахмурился, и Виктория поняла, что ему неприятно продолжение этого разговора. Она потом долго ругала себя: ну чего полезла в его личную, так свято охраняемую им жизнь! Чему так удивлялась, строила из себя моралистку: «Пока ещё?» Сама ведь знала, что это рано или поздно случится, и вряд ли молодые влюблённые будут ждать пресловутую печать в паспорте.
     Лето пролетело в тревогах: ребята поступали в вузы. Но и Саша, и Анжелика без особого труда прошли по конкурсу, выбрав для обучения Академию государственной службы. К этому времени родители девушки уже перебрались в Россию. Однажды мать Лики, навестив свою свекровь в деревне, осчастливила визитом и Викторию. Смерив её оценивающим взглядом с головы до ног, сказала, не скрывая удивления:
     – А вы ещё такая молодая! Неужели вас не пугает перспектива стать бабкой? Меньше бы потакали сыночку, свою бы личную жизнь лучше устраивали!
     Виктория с достоинством взглянула непрошенной гостье в глаза:
     – Моя личная жизнь, слава Богу, устроена неплохо. А лезть в жизнь своего сына я не намерена!
     Та презрительно передёрнула плечами:
     – Но разве вы сами не видите, что Лика – не для него, простенького деревенского мальчика! У неё блестящее будущее, прекрасные перспективы! Ваш сын совсем заморочил ей голову. Мы купили в городе шикарную квартиру, но она не желает там жить. С милым рай в шалаше! У вас хоть найдутся средства, чтобы оплачивать этот «шалаш»?
     – Спасибо. Я неплохо зарабатываю. Могу снять для своего ребёнка и что-то получше «шалаша»!
     Анжеликина мать хмыкнула:
     – А вы, я вижу, гордячка! Только гордиться-то, милочка, нечем! Мне ваша история известна, в девках в подоле принесли, ясно, что и сынок в вас: яблоко от яблони! Но учтите, если с моей дочерью случится что-то подобное, я и пальцем не пошевелю, чтобы ей помочь. Терпеть не могу дур и неудачников! Содержать их будете вы, если вам это так нравится.
     Вика нашла в себе силы спокойно дослушать гневную тираду:
     – У вас всё? А теперь будьте любезны покинуть мой дом!
     Детям об этом разговоре она даже не сказала.
     В декабре, незадолго до Нового года, вся школа помогала Василию Дементьевичу, своему директору, готовить поминальный обед – год назад ушла из жизни его супруга, учительница географии, Татьяна Фёдоровна. В числе тех, кто помоложе, Виктория задержалась в доме, чтобы помочь прибраться и помыть посуду. Но после всего этого Василий Дементьевич попросил её остаться ещё. Смущаясь, он приступил к разговору, к которому готовился, по-видимому, уже давно:
     – Виктория Андреевна, вы впервые у меня дома. И сегодня такой день. Не знаю, уместно ли, но всё же спрашиваю: не согласились бы вы провести остаток жизни со мной? То есть, конечно, мой остаток, вы ещё так молоды! Как умерла Таня, у меня словно почва ушла из-под ног, я чувствую себя таким одиноким! Вы… Нет, я…
     Директор ещё больше смутился, окончательно запутался и умолк. Виктория была потрясена. Она, конечно, давно заметила, что Василий Дементьевич к ней благоволит, но не подозревала, что его чувства столь серьёзны. Это был добрый, хороший человек, и Вику до глубины души тронули его тёплый, искренний тон и юношеское смущение. Да, он одинок, а она, разве она теперь не одинока! С сентября Саша появлялся дома всего несколько раз, однажды с ним приезжала Анжелика, но, заглянув ненадолго, тотчас же отправилась к бабушке – попрощаться. Та продавала дом и перебиралась к сыну, в Подмосковье.
     Вика не допытывалась, живут дети вместе или нет в той однокомнатной квартире, которую она, хоть и не без труда, но всё же могла снимать для сына. После того разговора с ним она дала себе слово больше не вмешиваться в его жизнь. Ей до сих пор было стыдно за себя, за сказанные ею тогда в пылу гнева пошлости: не торопись, такого будет ещё полным-полно… А разве повторилось в её собственной жизни чувство, хоть отдалённо похожее на любовь к Артёму?! Разве не было это дано один-единственный раз – как невозможное, но бесконечное, никогда не забываемое счастье, как подарок судьбы! Но сейчас ей делали предложение. Приняв его, она вновь могла кому-то помочь, вновь осветить чью-то жизнь лучиком надежды. Да нет, почему чью-то? Василия Дементьевича, милого, приятного человека! Впервые в жизни у неё мелькнула мысль: а почему бы нет? Ведь она действительно ещё молода – ей 35, Василий Дементьевич старше её всего на 10 лет – какой это возраст для мужчины!
     Он симпатичен ей, она всегда восхищалась его умом, эрудированностью, деловыми качествами… Но только этого недостаточно для любви. К тому же, всю её вдовью жизнь ей не давала покоя смутная надежда: а вдруг Артём всё-таки жив, вдруг он вернётся, ведь она не видела его мёртвым, цинковый гроб тогда даже не дали открыть!..
     Виктория колебалась одно лишь мгновение.
     – Вот уж не ожидала, Василий Дементьевич! Ну что вы такое говорите! Об этом не может быть и речи.
     Директор опешил.
     – Я что, настолько неприятен вам? Противен?!
     Женщина смутилась. Мягкая и добрая по натуре, она уже пожалела о своём резком тоне и попыталась хоть как-то смягчить сказанное:
     – Ну что вы! Просто… просто я не могу, да и всю свою жизнь – вы же знаете! – не могла изменить…
     Он перебил её, словно ученицу, которая не выучила урок и несёт чушь:
     – Господь с вами, Виктория Андреевна, кому? Кому изменить?
     В потеплевших было глазах Виктории снова появился лёд:
     – Прежде всего себе, уважаемый Василий Дементьевич. Да и Артёму, конечно, тоже. Вам кажется это нелепым? Тогда тем более нам было бы трудно когда-либо понять друг друга.
     Обескураженный, расстроенный, директор не сдавался:
     – Я не тороплю с ответом. Готов ждать, сколько понадобится. Не спешите, обдумайте всё как следует.
     Вика неловко пожала плечами. Она прекрасно знала, что размышлять ей не над чем: всё было обдумано и решено ею давным-давно.
     Дома Викторию ждал сюрприз: из города приехали дети. Вдвоём. Саша сразу же вышел ей навстречу; из кухни, смущённо улыбаясь, выглянула Анжелика –  поздороваться. Жарко топилась печь, на которой закипал чайник. Вика не верила своим глазам: вот радость-то! Сейчас они все вместе усядутся за большой круглый стол, поговорят по душам – до сих пор подруга сына бывала у неё нечастой гостьей, а так ведь хотелось познакомиться поближе…
     Стоп! Виктория вспомнила, что к чаю у неё ничего нет, в холодильнике пусто. Живя одна, она подчас забывала о еде. Ну ничего, дело поправимое, нужно было только срочно сходить в магазин. Сказав об этом сыну, Вика уже потянулась к гвоздю, на котором висела авоська, но тот остановил её:
     – Погоди, мам, останься!
     Словно не замечая её недоуменный взгляд, Саша быстро зашёл в кухню и вывел оттуда Анжелику. Взглянув на её фигуру, Виктория всё поняла. Она не удивилась и не испугалась – просто молча подошла и поцеловала испуганную, дрожащую от волнения девчонку:
     – Ну что ж, поздравляю! Добро пожаловать в наш дом, сноха.
     Анжелика робко подняла на неё глаза:
     – Как вы назвали меня? Снохой? Какое чудесное, необыкновенное слово! Значит, вы… признаёте меня? А мама… моя мама...
     Не договорив, девушка разрыдалась. Саша кинулся было утешать её, но Виктория, слегка оттолкнув его, сама обняла Лику за худенькие, вздрагивающие плечи, утёрла носовым платком обильно льющиеся из глаз слёзы.
     – Ну чего ты, глупышка? Скажи лучше, когда собираешься подарить мне внучку?
     – Девочку?!
     – Конечно же! Мальчик-то у меня есть! Или… уже известно, кто?
     Анжелика подняла на будущую свекровь прекрасные заплаканные глаза и с ужасом сказала:
     – Известно. Я вчера была на ультразвуке. У нас двойня. Два мальчика.
     И затараторила, стремясь хоть что-то объяснить:
     – Честное слово, мы не думали, что так получится. Но тогда, на выпускном вечере, мы были так счастливы, так любили друг друга!.. Мама заставляла меня сделать аборт, но я не послушалась, и она сказала, что полностью рвёт со мной отношения. У меня было столько планов! Учиться, заняться хореографией… Но теперь… Как же мы… Как же я буду всё это?..
     Виктория невольно улыбнулась: она вспомнила себя в подобной ситуации.
     – Ох ты, горюшко моё! Хватит реветь, вредно! С танцами, конечно, придётся повременить. А дети… Дети – это счастье. Счастье, что они у нас будут. Ничего, вырастим. Эту сессию ты ещё успеешь сдать. После возьмёшь академический, поживёшь тут годик со мной, выкормишь малышей грудью. А потом… потом поедешь учиться, а я буду водить ребят в ясли. Ну что, пойдёт?
     Анжелика, взглянув на неё с изумлением, еле слышно прошептала:
     – Значит, правда, что тут многие говорят про вас. Вы – святая.
     Виктория сделала вид, что не расслышала.
     – А сейчас я хочу попросить об одном. В городе немедленно отнесите заявление в загс. В вашем случае не заставят ждать долго. Так что как можно скорее улаживайте формальности, а я пока займусь приготовлениями. Непременно хочу, чтобы у вас была настоящая свадьба. А теперь отпустите меня в магазин.
     Возвращаясь с покупками, Виктория встретила Василия Дементьевича, который не спеша прогуливался по заснеженной улице. А может, он оказался здесь не случайно? Увидел в окно, как она отправилась в магазин, и терпеливо дождался её возвращения?
     Он спросил одновременно с вызовом и с надеждой:
     – Ну что, Виктория Андреевна, вы уже подумали над моим предложением?
     Вика ответила, не пряча взгляда:
     – Мне кажется, я всё уже вам сказала. Нет, нет, это невозможно, особенно теперь, когда в моей жизни произошло такое событие!
     Директор вопросительно посмотрел на неё. Она улыбнулась.
     – Представляете, я скоро стану бабушкой. У меня будет сразу два внука.
     – Не понял. Саша что, женился?
     – Скоро женится, и его невеста уже беременна. Двойней!
     Василий Дементьевич криво усмехнулся:
     – Ну и чему же вы так радуетесь, уважаемая? Ведь будущие родители сами ещё дети! Они только-только начали учиться. Что же, бросать теперь учёбу из-за такой ерунды?!
     Виктория смерила своего собеседника долгим взглядом:
     – Вы, директор школы, называете детей ерундой? Это любопытно. Но я всё-таки отвечу на ваш вопрос. Нет, учиться Лика и Саша не бросят, воспитание внуков в их раннем возрасте я возьму на себя.
     – Но ведь это значит заживо похоронить себя, поставить крест на своей личной жизни!
     Женщина нетерпеливо передёрнула плечами:
     – Мне кажется, мы разговариваем с вами на разных языках. То, что для вас – крест, для меня – огромное счастье! К сожалению, я тороплюсь…
     Видя, какой оборот принимает разговор, Василий Дементьевич предпринял отчаянную попытку исправить положение:
     – Не считайте меня монстром, милая Вика! Я вовсе не враг детям. Да, у нас с Таней никогда не было своих – она болела с молодости. Но это совсем не значит, что в браке с вами я был бы против ребёнка. А вы… Вы просто созданы для материнства. Все эти годы я украдкой наблюдал за вами – сочувствуя, восхищаясь, поражаясь вашему мужеству. К чему же вам нянчить чужих детей, когда ещё вполне можно было бы иметь своего?!
     Виктория безнадёжно махнула рукой:
     – Чужих? Ничего-то вы так и не поняли, уважаемый господин директор! Хотя бы того, что отцом моего ребёнка мог стать один-единственный человек. Он и стал им. Я любила и ждала его всю свою жизнь. И я надеюсь даже сейчас, что он, может быть, ещё вернётся.
     Мужчина не мог сдержать нервного, недоброго смешка:
     – Боже, да это же слепой, глупый фанатизм! Вы находитесь во власти каких-то нелепых иллюзий.
     Уходя, женщина приостановилась:
     – Пусть даже так. Но это мой выбор. А у вас, я надеюсь, всё будет хорошо. Найдётся немало одиноких женщин, которые за счастье почтут быть с вами. Повторяю, я должна идти. Всего вам доброго.
     Виктория поспешила домой – молодые, наверное, уже заждались её, а ведь столько всего было куплено к чаю!
     Постепенно хорошее расположение духа вернулось к ней. Она принялась размышлять о предстоящей свадьбе. Да, хоть в лепёшку надо разбиться, но сделать так, чтобы этот день остался в жизни её детей одним из самых ярких и счастливых. Платье невестке она, конечно же, сошьёт сама, постараясь подыскать такой фасон, чтобы он как можно лучше скрывал её положение. Пусть обязательно наденет фату. Правда, считается, что фата – это символ непорочности и невинности, но, Боже ты мой, разве может быть порочной любовь?! Особенно если она ведёт к рождению детей! Над сценарием тоже нужно подумать. Недопустимо, чтобы на таком торжестве слышались расхожие, пошловатые шуточки – там уместны лишь возвышенность и романтичность. Молодые обязательно будут танцевать вальс, петь дуэтом – за этот год Анжелика многому научила Сашу. Её талантливая сноха обязательно придумает что-то особенное, из ряда вон выходящее. Это хорошо,  потому что такой замечательной парой должны любоваться все, – их молодость и красота как бы и не принадлежат им одним. Надо непременно сделать так, чтобы гости на празднике могли не только угоститься, но и получить от этого эстетическое удовольствие. Жаль, конечно, что его, этого события, не было в её собственной жизни. Ведь они с Артёмом, наверное, тоже очень даже неплохо смотрелись бы вместе… Хотя разве можно в такой момент думать о себе! Как хорошо было бы обсудить предстоящее с кем-нибудь близким, спросить совета. С кем же? Вика обратилась мысленно к Артёму, как делала все эти годы их разлуки, и он ответил ей из её памяти милой, юношеской улыбкой…
     – Какую же всё-таки счастливую жизнь прожила я! – подумала она. – А сколько радости ждёт ещё впереди!
     И, убедившись, что никто на неё не смотрит, Виктория, напевая знаменитый вальс из «Метели», закружилась в танце по пустой, тихой улице, на которую неторопливо падал снег.
     Воскресное утро выдалось ясным и солнечным. «Мороз и солнце – день чудесный», – подумала Виктория, взглянув в окно. Хорошо, что не надо никуда спешить, все дома. Правда, молодые собираются к Сашиному другу на день рождения, а там наверняка задержатся допоздна, ну да ничего, пусть повеселятся; когда родятся дети, будет не до развлечений.
     Всё вроде бы уладилось и решилось, но от пережитого накануне волнения у Виктории отяжелело в ногах. Устало опустившись на придвинутый к столу стул, она с наслаждением отхлебнула из чашки чая, с готовностью налитого ей Анжеликой.
     Саша принёс с улицы дрова, принялся растапливать печь. В дверь постучали.
     – Лика, будь добра, открой!
     У Виктории не было сил даже шевельнуться.
     Анжелика вышла из кухни. Хлопнула входная дверь, послышался приглушённый разговор – почему Виктория так отчаянно прислушивалась, стараясь разобрать, о чём речь? Кто-то говорил тихо, медленно, словно с трудом. Кто? Это был явно посторонний. Свои, деревенские, вошли бы запросто, без стука.
     В кухню заглянула растерянная Лика:
     – Там Александра Петровича и Марью Ивановну спрашивают.
     Саша вскинулся, с грохотом рассыпал дрова.
     – Кто?!!
     Он быстро вышел вслед за снова ушедшей Анжеликой, и Виктория тотчас услышала его изумлённый возглас:
     – Почему… почему вы на меня так смотрите?!!
     Сердце бешено заколотилось от невозможного, невероятного предчувствия. На непослушных, одеревеневших ногах Вика тоже прошла в коридор, где в немой неподвижности застыли те, кого она любила больше всего на свете, и среди них – он, единственный и неповторимый, которого она уже больше никогда не чаяла увидеть.
     Он был другим – не тем восемнадцатилетним, которому она отдала когда-то первую, и, как оказалось, последнюю в своей жизни любовь, но, встретив где-нибудь на улице, она и сейчас отличила бы его от всех прочих по глазам, улыбке, мягкому грудному голосу, теперь погрубевшему и охрипшему от волнения:
     – Вика? Ты?!!
     Он тоже узнал её – значит, это не сон, не мираж, ей ничего не привиделось и не померещилось, просто когда-то произошла чудовищная ошибка, стоившая ей двадцати лет отчаяния, тоски и одиночества.
     Мужчина с коричневым от загара лицом машинально мял в руках какие-то газетные свёртки и вдруг выпустил их из рук – на пол посыпались сморщенные, чёрные сухофрукты. Не замечая этого, он неловко вытащил из-за пазухи два пёстрых шёлковых платка.
     – Вот, – пробормотал он, – гостинцы… Тебе и маме…
     В его взгляде читалось недоумение, ошеломлённость, нерешительность, страх, даже чувство вины… В нём не хватало только любви, любви, делавшей его всегда таким живым и прекрасным, а теперь затерявшейся где-то на выжженных войной дорогах чужой, немилой земли. Но это не испугало Викторию, она знала, что любовь вернётся, как вернулся в родное место тот, кого силой вырвали отсюда много лет назад.
     Стараясь унять дрожь в руках, коленях, голосе, она сказала, прямо глядя любимому в его усталые, затравленные глаза:
     – Мамы уже нет, Тёма. И папы тоже.
     И, перехватив его жадный, полубезумный взгляд, вновь и вновь устремляющийся на Сашу, добавила:
     – Ты правильно догадываешься, любимый. Да, это наш с тобой сын. Мы ждали тебя в этом доме почти двадцать лет. И всегда верили, что ты вернёшься.
     Последним, что увидела Виктория, был всплеск безмерного счастья в оживших, родных глазах, а затем перед её собственными глазами закружились каруселью рассыпанные фрукты, платки, шторки, лица, и она с заоблачных высот своей ни с чем не сравнимой радости рухнула в темноту временного, но глубокого забытья.
     …Придя в себя, Виктория наблюдала в незамёрзшее окно спальни, как топится баня. Она полусидела, обложенная подушками, на своей кровати и вновь и вновь вспоминала момент, когда, очнувшись, увидела склонившиеся над собой лица своих самых близких и любимых людей. И хотя все они были обеспокоены и даже напуганы её внезапным обмороком, ни в чьих глазах не сквозило такого безграничного отчаяния, такого животного страха, как у Артёма.
     – Не пугай меня больше так! – прошептал он, когда она наконец-то открыла глаза и слабо улыбнулась столпившимся вокруг неё родным. – Я не переживу, если ещё раз потеряю тебя!
     Это были, пожалуй, самые дорогие слова, которые приходилось слышать ей в течение всей своей жизни.
     Убедившись, что с ней всё в порядке, все разошлись, и она осталась одна. Артём затопил баню. Он словно торопился поскорее смыть с себя кошмар проведённых в плену лет. Саша с Анжеликой всё-таки отправились в гости, правда, Виктории стоило немалых трудов уговорить потрясённого сына поступить именно так, но в конце концов ей всё-таки это удалось. Она чувствовала, что Артёму для начала нужно побыть одному, «переварить» все обрушившиеся на него новости – и хорошие, и плохие. Виктория ощутила, что уже достаточно пришла в себя для того, чтобы встать. Она поднялась, сняла неудобную, стесняющую тело одежду и набросила на себя просторный банный халат.
     Почему она в нерешительности замерла перед дверью, прежде чем отворить её? Разве годы разлуки сделали их настолько чужими друг другу? И всё-таки больше не колеблясь, она с силой дёрнула тугую, неподатливую дверь. Артём стоял спиной к ней и, смущённый её приходом, не развернулся всем корпусом, а только чуть-чуть повернул голову вбок, стесняясь любимой женщины, словно незнакомой.
     Виктория чувствовала его состояние и не осмеливалась подойти, прикоснуться к худощавому, бронзовому от загара телу, уже не юношескому, но ещё молодому и сильному. Но не упругость и красота мышц поразила её взгляд на сей раз – грубые красно-фиолетовые рубцы оставили на коже её любимого неизгладимый след. Особенно много их было на спине. Но именно они, эти увечья, явились тем мостиком, по которому мужчина и женщина вновь устремились навстречу друг другу. Уже не сомневаясь и не стесняясь, Виктория подошла к Артёму вплотную и стала благоговейно целовать шрамы, оставленные на его теле чьей-то зверской рукой…
     – Господи! – выдохнул он из себя, резко разворачиваясь к ней. – Все эти годы ужаса и кошмара, когда в душе исчезала последняя надежда, а телесные муки доходили до предела, я чаще всего вспоминал именно те мгновения, когда весной ты пришла сюда ко мне, – и как невыносимо горько было думать о том, что это уже никогда не повторится!
     Банный халат упал им прямо под ноги, и таинство любви свершилось вновь – повторилось на том же самом месте почти двадцать лет спустя…

     Тёплым, весенним днём у ворот сельского кладбища было многолюдно. Но не в родительский день собрались здесь на этот раз сельчане – страна праздновала шестидесятую годовщину Победы. Сколько бывших солдат Великой Отечественной, их вдов и жён нашли уже себе вечный покой под этими высокими белыми берёзками! Среди прочих памятников со звёздочками, указывающими на то, что здесь покоится фронтовик, есть и один с особой надписью – «воин-интернационалист»…
     В укромном уголке кладбища, у двух расположенных рядом могил, остановилась семья. Совсем ещё юная, красивая женщина держала за руки русоволосых, голубоглазых мальчишек-двойняшек. Рядом с ней стоял её молодой муж, чуть поодаль – пара более старших супругов. Маленькая девочка на руках у женщины постарше тянулась к веткам плакучих берёз, касающихся при каждом дуновении ветра памятников на могилах. Какое-то время женщина в задумчивости смотрела на расшалившегося ребёнка, потом обернулась к своему спутнику:
     – Возьми-ка её ты, Артём. Может, у тебя успокоится.
     – Не трогай, Машенька, не надо! – сказал мужчина, забирая девочку к себе. – Посмотри-ка лучше сюда, видишь – птичка!
     Мальчуганы стояли притихшие, не отрывая взгляда от ухоженной могилы с возложенными на неё новыми, яркими венками.
     – Тёмочка, Шурик, – пояснила детям молодая женщина, их мать, – здесь лежит ваш прадедушка.
     – А он тоже был солдатом? – спросил один из мальчиков, оглядываясь на женщину постарше. – Бабуля, расскажи!
     Трудно было даже представить, что ещё очень моложавая, прекрасно сохранившаяся женщина – бабушка этих двух сорванцов, и тем не менее так оно и было. Она ласково улыбнулась ребятишкам:
     – Да, милые, он был солдатом. Простым, рядовым солдатом. Давайте-ка положим на их могилки вот это…
     – Баба, – включился в разговор второй мальчуган, – а это в его честь будет вечером салют?
     – И в его честь тоже, родной. Мы все это увидим сегодня по телевизору. – А теперь, мои хорошие, помогите маме с папой прибрать на могиле у прабабушки. Они всю жизнь прожили с прадедушкой вместе, да и здесь лежат совсем близко друг от друга. Отнесите-ка туда вот эти цветы…
     Молодые с детьми проследовали к соседней могиле, старшие же супруги отошли немного подальше и остановились у памятника, на котором было обозначено «воин-интернационалист».
     – Интересная штука жизнь, – сказал задумчиво мужчина, устанавливая на могиле свежий венок из еловых веток. – Разве мог я когда-нибудь предположить, что буду стоять у собственной могилы? А кто в ней на самом деле? Лёшка, Женька, Володька? Ведь машину, в которой мы тогда в Афгане ехали, разнесло на мелкие кусочки. Меня-то спасло то, что я на тот момент в ней не был, попросил остановиться на минуту – мутило, отравился чем-то, – выскочил – и сразу в кусты. Там-то меня и накрыли душманы. Откуда нашему командованию было знать, что когда машина взорвалась, рядовой Корнилов в ней уже отсутствовал? Ведь не осталось ни одного живого из тех, кто ехал с нами, когда мы попали в эту засаду, только список, в котором я, конечно же, значился…
     Ну да ладно, хватит об этом, поклонимся лучше тому, кто бы здесь ни был, за мать его поклонимся, за отца, за невесту, если была у него таковая, за всю его родню, за народ наш весь, которому на дух не нужна была эта война, а вот ведь как вышло…
     Голос мужчины задрожал, он поспешно отвернулся, но, тут же овладев собой, добавил:
     – Пусть земля им всем будет пухом. А нам пора домой. Дети проголодались…
     Бросив последний взгляд на поросшие свежей весенней травой холмики, вся семья направилась к выходу.
     Когда вышли из ворот кладбища, начал накрапывать дождик. Дети бежали впереди, подставляя крупным, редким каплям разгорячённые лица. Неожиданно по небу прокатился раскат грома.
     – Бабуля, салют! Уже салют! – радостно завопили мальчишки, оглядываясь и указывая пальцами в тёмное, обложенное тучами небо. Ветер усилился, было похоже, что вот-вот хлынет настоящий ливень. Возле идущих впереди остановился УАЗик – возвращающиеся из города соседи предлагали подвезти домой.
     – Мама, отец! Поехали! – крикнул молодой человек, оглядываясь и махая рукой, но его мать отрицательно покачала головой:
     – Нет, нет, Санёк! Мы лучше пройдёмся.
     – Ну так давайте хоть Машку сюда, сейчас, знаете, как ливанёт!
     Забрав из рук отца младшую сестрёнку, которая по возрасту была чуть ли не ровесницей его сыновьям, Саша усадил её в машину к жене и детям и сел сам. Машина умчалась в сторону села.
     Налетел новый сильный порыв ветра, и сразу же хлынул дождь, но Виктория и Артём даже и не подумали укрыться под раскидистыми ветвями растущей у самой дороги берёзы. Словно дети, подставляя дождю лица и ладони, они продолжали идти, ловя губами чистые струи первого весеннего дождя.
     – Мы часто упоминаем имя Господа всуе, а это, оказывается, считается грехом, – сказал вдруг Артём, приостанавливаясь, – но мне хочется сейчас обратиться именно к нему, мне, неверующему, потому что, когда с тобой случается то, что случилось со мной, можно уверовать в любые чудеса. Там, в Афгане, мне пришлось принять ислам – чтобы выжить – после этого, по крайней мере, ко мне перестали относиться как к скоту. Я сделал это без особого напряга – всё равно в моей душе не было никакого Бога, ведь наша страна воспитала нас атеистами. Но сейчас я готов в него поверить, потому что кто, если не он, помог вернуться мне сюда, на эту землю, где жили родители и все мои предки, где я встретил тебя, где родились мои дети… В юности, когда я читал о том, что возвратившиеся с чужбины эмигранты целовали свою родную землю, я чуть ли не смеялся над этим. А теперь готов сделать это сам, потому что для того, чтобы почувствовать, что это такое, нужно пережить то, что выпало на долю мне.
     Он наклонился, набрал с края обочины дороги горсть ещё не успевшей намокнуть земли и благоговейно поднёс её к губам. Виктория, внимательно слушая сбивчивую, взволнованную речь, смотрела на Артёма полными слёз глазами. Он приободряюще улыбнулся ей и вдруг, склонив голову, произнёс тихим, надтреснутым голосом:
     – Спасибо тебе, родная, что ты сделала всё это для меня, что, вернувшись из этого ада, я застал здесь семью. Свою семью. Спасибо, что родителей моих приветила, уважила, старость им спокойную обеспечила. Что сына моего родила, не побоялась, а теперь вот и дочку мне подарила. Санёк-то ведь без меня вырос, я бы так и не узнал все эти радости отцовства, если б не Машенька. Спасибо… Эх, да что тут говорить долго! Просто, пока есть на земле нашей такие женщины, как ты, никогда не исчезнут на ней ни любовь, ни верность, ни память!..
     Виктория зарделась от похвалы, засуетилась:
     – Да ведь мы же совсем промокли! Я-то ничего, а ты кашляешь! Пойдём-ка лучше домой, я тебя чаем с малиной напою…
     Но вдруг оборвала свою речь на полуслове:
     – Ой, смотри, радуга! Да ещё и двойная! Говорят, если увидишь такую, нужно сразу же загадывать желание. А помнишь, как почти что четверть века назад мы возвращались с тобой из райцентра и вот здесь, на этом самом месте, нас так же застигла гроза? Тогда тоже была двойная радуга, и я загадала желание. Я загадала… В общем, ты сам знаешь, что загадала я. И вот видишь – всё сбылось…
     Немного помолчав, Виктория добавила:
     – Ты так долго молчал, таил воспоминания и боль в себе. И как хорошо, что в этот светлый, святой день ты наконец-то открыл мне свою душу!
     Артём благодарно посмотрел на неё:
     – Ты права. Будто какой-то барьер стоял между прошлым и настоящим. Сколько раз порывался я рассказать тебе про свою жизнь там, что-то объяснить, но первое же слово, словно кость в горле, застревало. Сюда, на кладбище, боялся прийти, не мог родителей мёртвыми представить, а сегодня, как увидел их могилы, мать, батю вспомнил, что-то во мне оттаяло, слова сами полились, словно вот этот дождь. Да и день ещё такой сегодня, правильно ты сказала – святой… Но пойдём всё-таки, там нас уж, наверное, заждались с обедом.
     …Мужчина и женщина неторопливо, разговаривая о чём-то очень дорогом для них, шли в сторону дома. Солнце играло в сотнях капелек чистых, светлых слёз, пролитых небом по тем, кого поминали в этот день всем миром. Где-то вдали всё ещё грохотал салют Победы.


ноябрь 2004 г. – февраль 2005 г.


* Окончание. Начало см. в журнале «Народное творчество Новосибирской области» № 2–3. 2008.

eXTReMe Tracker
 Новости  Мероприятия месяца  Фестивали, конкурсы  Семинары, курсы  Контакты  
 
© 2007-2019 г, ГАУК НСО НГОДНТ